Добавь сайт в закладки нажми CTRL+D
Нестор Махно остаётся исторической фигурой, чей образ и поныне рассечён трещиной споров. Кем же он был — благородным разбойником или вольным борцом? Палачом или освободителем?
Говорят, будто в сети промелькнула история: в Гуляйполе, на малой родине Махно, некий путник спросил у старца, сидевшего на завалинке, как же оценить легендарного «батьку». Старик, не моргнув глазом, ответил: «А он и был полководцем». Была ли эта встреча наяву — не проверить. Но даже если она — лишь плод народной молвы, в этой краткости сокрыта важнейшая истина.
Прежде всего, Махно действительно оказался гениальным военачальником, стихийным стратегом. Не имея за плечами ни академий, ни училищ, он раз за разом громил кадровые армии, возглавляемые профессионалами. Его летучие отряды, призрачные и неудержимые, сеяли панику. На пике влияния под его чёрными знамёнами сражалось до 35 тысяч человек. Столь долгий успех — несколько лет непрерывных боёв против белых, немцев, а затем и красных — невозможно списать на слепую удачу. Это был талант, выкованный в горниле войны.
Во-вторых, дать личности Махно однозначную оценку — дело тщетное. Всё зависит от точки зрения, от того, под чьим знаменем стоял смотрящий.
Для Белого движения он был исчадием ада, мятежным хамом, поднявшим вилы на священный порядок. Ещё при царе он угодил в каторжные централы. За что? За «присутствие при убийстве полицейского» — сам он тогда никого не убивал. Приговор — то ли виселица, заменённая на вечную каторгу due to несовершеннолетию, то ли двадцать лет затвора. Но грянула революция — и будущий атаман анархии вышел на волю, неся в себе жгучую ненависть к старому миру.
Он стал грозой Деникина и Врангеля. Своей беспощадной войной с белыми он невольно расчищал дорогу красным. Идеи его во многом резонировали с большевистскими: землю — крестьянам, заводы — рабочим. В подконтрольном Гуляйполе помещичьи угодья были отобраны, а владельцам мануфактур он диктовал условия, однажды вырвав для рабочих стопроцентную прибавку к жалованью. Эта ярость была понятна: сам Махно, выходец из нищей многодетной семьи, с детства хлебнувший батрацкого труда, знал цену народному горю.
Большевики поначалу лишь потирали руки, имея на Украине такого лихого и эффективного союзника. Когда же немцы или свои же жаловались на своеволие анархистов, в Москве лишь разводили руками, дескать, усмирить эту вольницу — задача не из лёгких. Хотя помощь «батьке» шла исправно — пока он был нужен.
Для своих же, для крестьянства Южной Украины, он был «батькой» — не просто предводителем, а почти мифическим заступником, умным и отважным. Советский кинематограф позднее будет карикатурно изображать его то пьяным кулаком, то истеричным бандитом, но это была чистой воды пропаганда.
Автор не берётся утверждать, что Махно был кристальным рыцарем без страха и упрёка, но многое говорит в его пользу. Говорят, он железной рукой запрещал мародёрство. Да, помещиков и офицеров казнили без сантиментов, но в глазах повстанцев это была не расправа, а справедливая классовая месть.
В конечном счёте, красные обрушились на его войско. Иного исхода и быть не могло: кто станет терпеть у себя под боком столь сильного, непредсказуемого и идеологически чуждого «союзника»?
Так кто же он? Не герой и не бандит. Он, как и Врангель, Колчак, Деникин, как Котовский, Лазо, Фрунзе или Семёнов, стал жертвой, размолотой жерновами истории, запущенными в кровавом XX веке. Гражданская война — это бездонная трагедия, в которой не может быть победителей. Лишь жертвы.
Историческое наследие Махно не ограничивается лишь полем боя. На краткий миг, в кольце фронтов, на южноукраинских землях расцвёл уникальный социальный цветок — безгосударственное общество, основанное на волевых советах и крестьянском самоуправлении. Земля перешла к тем, кто её полил потом, фабрики — в руки трудовых коллективов. Эта хрупкая модель, пусть и искажённая дыханием тотальной войны, была живой, дышащей попыткой воплотить анархистский идеал. Для местных жителей он был не полководцем, а гарантом этого нового мира, что и объясняет ту глухую, народную преданность, что окружала его имя.
Однако любая власть, даже отрицающая себя как таковую, вынуждена надевать железную перчатку. Его Революционный повстанческий комитет и военно-полевые суды дышали той же беспощадностью, что и трибуналы его врагов. Террор, обрушенный на помещиков, офицеров и мнимых предателей, был не идеей, а инструментом выживания. Эта тёмная изнанка его правления давала и даёт повод видеть в нём не борца, а жестокого атамана разгулявшейся вольницы. Его армия, сшитая из разношёрстных лоскутов, не всегда слушалась поводьев, и эпизоды слепого насилия, выходящие за рамки «классовой мести», безусловно, отравляли его дело, окрашивая движение в мрачные, кровавые тона.
Трагедия Махно в том, что он оказался меж молотом и наковальней истории. Сперва его гений был нужен красным как таран против белых — отсюда временный, зыбкий союз. Но едва была сокрушена угроза Врангеля, холодная логика большевистской диктатуры потребовала искоренения любой инаковости. Анархистская вольница Гуляйполя была живым укором, прямой угрозой нарождающейся империи. Вероломный удар красных по его штабу и последующее разгромное поражение в 1920-21 годах стали неизбежным, горьким финалом этого противоестественного брака по расчёту.
Забвение и изгнание стали эпилогом его борьбы. Угас он в нищете, в парижской эмиграции, оставив после себя горсть воспоминаний и незаживающую рану в памяти земли. На родине его имя десятилетиями было синонимом бандитизма, и лишь с обвалом СССР начался мучительный, противоречивый пересмотр его роли. Сегодня в том же Гуляйполе ему стоит памятник — не святому и не исчадию, а просто человеку, чья судьба вплелась в самые тугие и кровавые узлы своей эпохи.
Попытка втиснуть Махно в тесные клетки «героя» или «разбойника» обречена. Он был порождением и одновременно заложником русского бунта, того самого, «бессмысленного и беспощадного». Его гений полководца и наивность государственного мыслителя, народная любовь и жестокость революционной необходимости — всё это грани одной цельной, пугающе живой фигуры. Он стал плотью от плоти стихийной крестьянской войны, которая, сметая дотла старый мир, не могла родить ничего, кроме нового витка насилия и нового хаоса, в конечном счёте поглощённого железной поступью возрождающейся Империи.
Поделись видео:
