Добавь сайт в закладки нажми CTRL+D
Уинстон Черчилль
Во главе союзной СССР державы стоял политик, которого трудно назвать другом Советского Союза. Ярый антикоммунист, он смотрел на восточного союзника со всё той же вековой настороженностью. Однако победа под Сталинградом заставила его признать: теперь судьба Британии неразрывно связана с волей Сталина.
На Тегеранской конференции в ноябре 1943 года британский премьер назвал город:
- воплощением мужества и величия русского народа;
- символом величайших человеческих страданий.
Черчилль предложил нечто необычное: не восстанавливать Сталинград, а сохранить его руины как вечный памятник — подобно развалинам Карфагена, выстроив рядом новый, современный город. Возможно, с его точки зрения, это было бы символично. Но для советских людей, потерявших в той мясорубке более 1,1 миллиона сыновей и дочерей, созерцание таких руин стало бы нескончаемой пыткой. Не исключено, что британца не огорчила бы перспектива видеть город, носящий имя Сталина, в руинах. Однако Сталинград был поднят из пепла — единственно верное решение для страны, доказавшей свою несокрушимость.
Шарль де Голль
Высказывания французского лидера о Сталинграде способны вызвать у русского человека горькое недоумение. Посетив мемориал в городе-герое, он неожиданно сместил акцент, назвав битву «прекрасным уроком того, на что способны союзные нации». Но решающий вклад, известный всему миру, принадлежал Красной Армии и советскому народу.
Ещё более поразительной стала его реплика в Москве. На вопрос журналиста об впечатлениях от Сталинграда де Голль отозвался: «Да, народ могучий, великий народ…» — и тут же уточнил, что говорит о немцах, изумляясь тому, как далеко они сумели продвинуться. Таким образом, генерал восхитился солдатами Гитлера, но так и не нашёл тёплых слов для русских воинов, отстоявших свой город ценою невероятного самопожертвования.
Франклин Рузвельт
Среди союзников наиболее взвешенно отреагировал президент США, направивший в Сталинград почётную грамоту. В ней звучало искреннее восхищение доблестью защитников. Рузвельт, безусловно, упомянул об общих усилиях коалиции, но сделал это с достоинством и тактом, не преувеличивая роль западных партнёров. Он справедливо отметил, что победа на Волге стала переломным моментом в борьбе объединённых наций. Его слова прозвучали уместно и объективно.
Мао Цзедун
Китайский лидер анализировал ход Сталинградского сражения ещё до его завершения. Он указывал, что в 1942 году битва за город приобрела то же судьбоносное значение, что и оборона Москвы годом ранее. По мнению Мао, Красная Армия вновь сорвала стратегические замыслы Гитлера. Он был убеждён: после Сталинграда для немецкого фюрера оставался лишь путь к неминуемому краху.
Ульрих фон Хассель
Для полноты картины стоит привести горькую запись из дневника немецкого дипломата, сделанную в 1943 году. Он с трезвым ужасом признавал, что Германия никогда не переживала столь глубокого кризиса. Это было точное наблюдение, и мы отлично понимаем, чем обернулась сталинградская мясорубка как для СССР, так и для Третьего рейха.
Цель данного обзора — сопоставить немеркнущее историческое значение Сталинградской победы с тем, как его воспринимали ведущие политики той эпохи.
Отдельного упоминания заслуживает реакция политических кругов нейтральных и оккупированных стран. В Турции, долго балансировавшей между осью и союзниками, известие о разгроме армии Паулюса произвело эффект разорвавшейся бомбы. Оно окончательно склонило Анкару к сохранению нейтралитета, а впоследствии — к объявлению войны Германии. В странах Восточной Европы, стонувших под нацистским игом, весть о сталинградском триумфе стала мощнейшим моральным импульсом для движения Сопротивления. Лидеры польского и чехословацкого правительств в изгнании открыто заявляли, что эта победа вселяет надежду на освобождение и приближает закат гитлеровской тирании.
Особый интерес представляют оценки, данные битве военными аналитиками и прессой Запада в первые месяцы после капитуляции 6-й армии. Многие обозреватели подчёркивали не только военно-стратегический, но и глубинный психологический перелом. В статьях того времени то и дело встречались формулировки о «гибели мифа о непобедимости вермахта» и «начале конца германской военной машины». Британские и американские газеты, ещё недавно скептически писавшие о способности Красной Армии устоять, теперь с почтительным изумлением описывали масштаб окружения и адское упорство уличных боёв. При этом акцент нередко делался на том, что основная тяжесть войны на суше окончательно легла на плечи СССР, что косвенно оправдывало отсрочку открытия второго фронта.
Нельзя обойти вниманием и красноречивое молчание некоторых фигур. Папа Римский Пий XII, чья позиция в годы войны часто критиковалась за излишнюю осторожность, не сделал отдельного публичного заявления по поводу Сталинграда. Это молчание разительно контрастировало с его пространными посланиями по иным поводам и, по мнению историков, отражало сложную дипломатию Ватикана, разрывавшегося между осуждением нацизма и страхом перед распространением коммунизма. Аналогично, руководство Испании, формально нейтральной, но отправившей на Восточный фронт «Голубую дивизию», предпочло не комментировать разгром своего немецкого союзника, ограничившись скупыми газетными сводками.
Спектр зарубежных оценок Сталинградской битвы оказался необычайно широк — от искреннего восхищения до сдержанного признания и двусмысленных реплик. Однако сквозь эти различия явственно проступает общее понимание: мир стал свидетелем события колоссального, тектонического масштаба, навсегда изменившего динамику мировой войны. Даже те, кто не испытывал симпатий к советскому строю, были вынуждены склонить голову перед беспрецедентным характером одержанной победы и её катализирующей ролью в сплочении антигитлеровской коалиции. Сталинград стал той точкой невозврата, после которой иной исход войны — победа Третьего рейха — раз и навсегда перестал существовать в глобальных политических расчётах.
Поделись видео: