Добавь сайт в закладки нажми CTRL+D
Егор Яковлев, автор проекта «Цифровая история», предложил рассмотреть тему «репрессий» по нескольким ключевым аспектам: что такое «репрессии», сколько людей пострадало, каковы причины этих явлений, как они развивались, почему пик пришелся на 1937–1938 годы, кто несет ответственность и какие последствия это имело. В обсуждении с ним участвует Кирилл Борисович Назаренко, доктор исторических наук, который вносит важные уточнения…
«Ошибка очевидца» и главная источниковедческая проблема
«Я хотел бы добавить еще один вопрос — источниковедческий: откуда и почему мы о них знаем?» — акцентирует Назаренко.
Он делает важное методологическое замечание, с которого, по его мнению, следует начинать серьезный разговор о репрессиях.
Кирилл Борисович проводит параллель: современные исследователи репрессий находятся в аналогичном положении, как историки конца 1980-х по отношению к Великой Отечественной войне. В конце восьмидесятых казалось, что о войне известно много: общая картина событий, множество воспоминаний и исследований. Но спустя 35 лет произошла «архивная революция» — доступ к документам и интерес исследователей вывели ситуацию на новый уровень. Теперь возможно анализировать каждый бой и знать, кто и как действовал.
«С репрессиями ситуация такова, — говорит Назаренко. — Написано много, есть воспоминания и исследования. Но архивная революция, увы, не произошла. Мы сможем серьезно продвинуться вперед только тогда, когда все документы, включая следственные дела, станут доступны для широкого круга исследователей, а не только для ограниченного числа авторизованных лиц. До тех пор я предпочитаю избегать однозначных суждений».
Он также предостерегает от другой ловушки — «ошибки очевидца». Люди, жившие в прошлом, часто уверены, что знают о нем всё. Эта уверенность обманчива.
«Я на сто процентов уверен: современник знает о своем времени очень мало, — подчеркивает Назаренко. — Мы знаем, какой моден стиль одежды, сколько стоит чашка кофе, но не понимаем, какие события на самом деле важны и как они повлияют на будущее. Это не из-за недоступности секретных документов, а скорее потому, что мы не осознаем, какие события имеют значение».
Поэтому к мемуарам и уверенным утверждениям мемуаристов стоит относиться как к материалу для анализа, но не как к истине.
Егор Яковлев добавляет: тема политизирована до предела.
«По поводу репрессий люди часто судят, кто свой, а кто чужой, — говорит он. — Научный подход требует иной позиции».
Назаренко соглашается и поднимает еще одну сложную тему: семейная память и боль.
«Признать, что твой родственник был репрессирован из-за своей вины, психологически очень тяжело, — говорит он. — Я не знаю людей, которые бы честно признали: «Да, я видел следственное дело своего прадеда, он совершил преступление и был наказан справедливо». Зато знаю много случаев, когда рассказывают невероятные истории о деде, который, якобы, рассказал всю правду Сталину и несправедливо пострадал».
Всё это, подытоживает он, делает работу историка особенно сложной. Но задача состоит в том, чтобы сохранять научный подход.
Цифры: сколько их было на самом деле?
Егор Яковлев предлагает начать с оценки численности. Назаренко переходит к фактам.
Есть сводные данные, которые появились еще в хрущёвское время и были уточнены в перестройку. Эти данные основаны на справках 1930-х годов.
Цифры выглядят следующим образом. С 1921 года до начала 1954 года — от окончания Гражданской войны до смерти Сталина — в Советском Союзе по политическим статьям (в РСФСР это была 58-я статья, в украинском кодексе — 59-я, в остальных республиках они отличались на два-три номера) было осуждено:
— к смертной казни — по одним данным, 642 980 человек, по уточнённым данным — 799 455 человек;
— к лишению свободы — 2 369 220 человек по старым данным и 2 634 397 по уточнённым;
— к другим наказаниям (ссылка, высылка, принудительное лечение) — 765 180 человек по одним данным и 629 454 по другим.
«Всего получается осуждено от 3 777 380 до 4 060 36 человек, — говорит Назаренко. — Из них к смертной казни, повторю, 642 тысячи или 799 тысяч. Грубо говоря, 4 миллиона осуждённых, из них 800 тысяч к расстрелу. Не все приговоры были приведены в исполнение, но большинство».
Однако Назаренко предлагает не пугаться этих цифр, а рассмотреть их в контексте. Он задает важный вопрос: много это или мало?
«А сколько было осуждённых за уголовные преступления? — говорит он. — С 1930-го по 53-й год за уголовные преступления было осуждено 9,5 миллиона человек.
Егор Яковлев уточняет:
«Между прочим, двадцатые годы — это колоссальный рост преступности».
Назаренко соглашается, но подчеркивает, что прямая связь между уровнем преступности и числом заключённых — вопрос сложный.
Он приводит сравнительную статистику. В 1941 году в Советском Союзе на 100 000 населения приходилось 1 243 заключённых (по любым статьям). В 1953 году — 1 546. Для сравнения: в России в 2000 году было 690 заключённых на 100 000 населения, а сейчас — чуть больше 200. В Соединённых Штатах в 1999 году — 747 заключённых на 100 000, в 2024 году — 630.
«Это означает, что в процентном отношении к населению, в два раза меньше, чем сидело в Советском Союзе в 41-м году, — говорит Назаренко. — И в два с половиной раза меньше, чем сидело в 53-м. При этом Соединенные Штаты сейчас лидируют по количеству заключённых на душу населения в мировом масштабе».
Его вывод: количество заключённых зависит не столько от уровня преступности, сколько от карательной стратегии государства. За 25 лет в России число заключённых снизилось в три раза, но это связано не со снижением преступности, а с использованием других форм наказания — тех же электронных браслетов. Если бы в 1930-е существовали современные представления о наказаниях, заключённых было бы гораздо меньше. Уровень преступности и численность заключённых связаны, но это сложная взаимосвязь, и они не являются напрямую коррелированными.
«Оформить»: правосознание эпохи и политические статьи
Назаренко переходит к вопросу, который, по его мнению, принципиально важен для понимания механизма репрессий. Он ссылается на работу американского историка Питера Соломона «Советская юстиция при Сталине».
«На мой взгляд, это очень важная теоретико-методологическая работа, — говорит Назаренко. — Соломон ставит вопросы, на которые можно спорить, но нельзя оспорить саму постановку».
Соломон исследует правоприменительную практику. Он обнаруживает, что в Советском Союзе часто принимались законы с очень строгими санкциями. Тот же знаменитый «закон о трёх колосках» (на самом деле — закон о борьбе с хищениями социалистической собственности) или закон 1940 года о борьбе с самовольным уходом с работы также предусматривал тюремное заключение.
«Но Соломон показывает, что эти законы действовали очень своеобразным образом, — объясняет Назаренко. — Это была воспитательная PR-акция, а не закон для применения. Их принимали, проводили несколько громких показательных процессов, виновные получали максимальные наказания, а через два-три года применение закона прекращалось. Тем более, что он дублировал другие статьи Уголовного кодекса».
Здесь Назаренко проводит параллель со знаменитым спором Жеглова и Шарапова из фильма «Место встречи изменить нельзя». Жеглов подбрасывает кошелёк, чтобы поймать преступника, Шарапов выступает за процессуальную чистоту. Жеглов говорит: «Выйдем на улицу и спросим у людей, кто прав? Вор должен сидеть в тюрьме. А что ты скажешь женщине, у которой этот вор украл карточки, обрёк на голод её детей? Я его посадил и спас десятки женщин».
«Это отражение реального правосознания 1930-х годов, — говорит Назаренко. — Есть такое явление, как правосознание. Причём оно коллективное. В тридцатые годы господствовало представление, что вор должен сидеть в тюрьме. А как он будет «оформлен» — не особенно важно».
«Оформить» — это слово из сленга правоохранителей того времени. Оно означает — провести через суд, превратить обвинительные материалы в приговор.
Здесь Назаренко озвучивает гипотезу, которая уже давно высказана в историографии и основана на документах НКВД: значительная часть людей, осуждённых по политическим статьям, на самом деле были уголовниками, которых просто «оформили» по политическим статьям.
«Существует переписка лагерного начальства, — говорит он. — В ней говорится, что от одной четверти до одной трети людей, осуждённых по 58-й статье, на самом деле были уголовными преступниками. Очень опасными».
Как это происходило? Назаренко приводит пример. Ограбили сберкассу, убили милиционера. Это можно квалифицировать как вооружённый грабёж, а можно — как теракт. Убийство милиционера ослабило Советскую власть? Несомненно! Хищение денег из сберкассы подорвало экономическую мощь? Тоже! И суды в тридцатые годы подходили к доказательной базе по политическим статьям гораздо менее критично, чем к доказательствам по уголовным статьям. Следователю было проще подвести матерого уголовника под 58-ю статью, чем возиться с целым букетом статей — грабёж, убийство, хранение оружия.
«Это соответствовало правосознанию людей 1930-х годов, — подчеркивает Назаренко. — У людей это не вызывало шока. Он же сидит в тюрьме. Посажен».
Он рассказывает анекдот, который, по его словам, скорее всего, вымышлен, но хорошо иллюстрирует дух того времени. В Ленинграде завелась банда хулиганов, которые приставали к девушкам, идущим на работу на текстильные фабрики. Кому-то обрезали подол платья, кого-то просто потискали и отпустили. Никого не насиловали, материальный ущерб — платья, телесных повреждений особых не было. Им давали 15 суток, потом ещё 15, кого-то арестовывали на несколько месяцев за хулиганство. Но девушки перестали выходить на работу, начались массовые прогулки, срывы плана. И тогда хулиганов осудили по 58-й статье на 15 лет каждого за саботаж — срыв выхода на работу работниц текстильных фабрик.
«Можно сказать, что «кровавая сталинская юстиция» отправила невинных младенцев валить лес, — говорит Назаренко. — А можно посмотреть с другой стороны: люди стали спокойно ходить на работу, их перестали мучить хулиганы. Это придумано, я не видел доказательств, но это хорошо отражает дух того, о чём я говорю».
Репрессии в верхах и массовые репрессии: два разных механизма
Назаренко предлагает разделить репрессии на две большие категории, которые нельзя смешивать: репрессии в верхах и массовые репрессии. Механизмы были разными.
Говоря о репрессиях в верхах, он подчеркивает, что это была, с одной стороны, борьба за власть. С другой стороны, необходимо учитывать, что уровень ответственности руководителей всех уровней в сталинское время был крайне высок. Руководитель, у которого плохо работал завод, — не воровавший и не продававший секретов, просто не справившийся с управлением, — мог получить серьезное наказание вплоть до расстрела. Мог и не получить — всё зависело от конкретной ситуации. Здесь был и элемент придворных интриг, и личных отношений. Но потенциальный уровень ответственности был колоссальным.
В качестве примера Назаренко приводит репрессии в армии. В 1936–1940 годах из вооружённых сил было уволено и не восстановлено 9 700 лиц командного состава. Арестовано из них 875 человек. Осуждено военными трибуналами за контрреволюционные преступления — 2 218 лиц командного состава, вместе с политсоставом — примерно 2 500.
«А в 1936 году численность командного и политсостава Красной Армии была 200 000, — уточняет он. — В 1941 году — 430 000. То есть осуждено было 2 500 командиров из 200–430 тысяч. Очень маленький процент, меньше одного процента. Но принцип был таков: чем выше звание и должность, тем выше шансы попасть в это число. Командиров уровня роты, батальона было немного, а командиров уровня дивизия, корпус, округ — много. Высший командный состав сменился практически полностью».
Назаренко упоминает гипотезу Сергея Минакова о том, что командный состав Красной Армии был сильно фрагментирован на «дружины», завязанные на определённых вождей. Как только этот вождь попадал в опалу — Якир, Уборевич, Блюхер — он тянул за собой целый хвост людей из своей «дружины».
Массовые репрессии — это совсем другая история. Если нарисовать столбиковую диаграмму расстрельных приговоров, то столбик 1937–1938 годов уходит прямо в небеса. Он выше, чем во время Великой Отечественной войны.
«Когда мы начнём говорить о массовых репрессиях, — говорит Назаренко, — нам придётся строить совершенно другие исследовательские модели. Исследователей внимание сфокусировано именно на 37–38 годах, потому что существует представление, и, наверное, оно правильное, что максимум несправедливых приговоров был вынесен именно в это время».
О терминах: незаконные или несправедливые?
Назаренко делает важное терминологическое отступление. Он говорит, что у нас довольно грязный язык. В конце 1950-х — начале 1960-х возник термин «незаконные репрессии».
«На мой взгляд, репрессии были бы незаконными, если бы Сталин или Ежов с револьвером бегали по Москве и убивали встречных прохожих, — говорит он. — Или как в Сальвадоре были эскадроны смерти. Проблема в том, что эти приговоры были оформлены вполне законным образом — либо как приговоры регулярных судов, либо как решения «троек». Они были оформлены юридически так, как следовало делать в данный момент. С этой точки зрения они были законны. Правильнее говорить о несправедливых приговорах».
У него есть версия, почему возник этот тезис о незаконности.
«Мне кажется, это связано с тем, что наши диссиденты пытались донести до англоязычных журналистов, насколько это плохо, — говорит он. — А я боюсь, что англоязычный человек не понял бы, если ему рассказывать о несправедливом судебном приговоре. В сознании англоязычных людей зашито: если приговор формально правильный, он не может быть несправедливым. Достучаться до американских и британских журналистов можно было только через тему незаконности. А несправедливость — это вообще какое-то русское, славянское понятие. У нас есть схема Шемякина суда: суд может быть формально правильным, но по существу — свинство».
Это сильно затрудняет работу. Потому что когда мы начинаем говорить о справедливости или несправедливости конкретного приговора, мы зачастую натыкаемся на то, что
Поделись видео:
