Добавь сайт в закладки нажми CTRL+D
Обладая нравом деспота и самодура, Петр I внушал леденящий ужас, сначала жителям златоглавой Москвы, а затем и гранитного Санкт-Петербурга. Придворные и простые горожане трепетали не только перед внезапными царскими указами, но и перед его потехами, которые, мягко говоря, отличались причудливостью, а порой и нечеловеческой жестокостью.
В юности юный царь изощрялся в придумывании увеселений, пропорциональных знатности персоны: чем выше сан, тем более утонченными становились «шутки», больше походившие на садистские издевательства. Вельможи готовились к царским забавам, как к последнему часу. Однажды, по прихоти государя, была собрана целая лохань яиц, и обнаженного князя Белосельского, за его строптивый нрав, подвергли унизительной экзекуции: куриные яйца с треском разбивались о его царственные ягодицы. Другого сановника выставили на посмешище за его тучность, заставив протискиваться сквозь тесный строй стульев, расставленных столь близко, что пройти мог разве что ребенок.
Князю Волконскому, видимо, была уготована роль живого пугала: его с головы до ног вымазали смолой, обваляли в саже и осыпали перьями, а для пущего «веселья» подвесили вниз головой. Подобные представления доставляли Петру болезненное удовольствие, но нередко царские забавы заканчивались трагически, ибо фантазии самодержца не считались с ценой человеческой жизни.
Что бы ни демонстрировал деспотичный правитель своим приближенным, например, во время заграничных вояжей, все должны были сохранять невозмутимое выражение лица, либо изъявлять бурный восторг. Участь же тех, кто отворачивался или проявлял недовольство, была незавидной. Если Петр I с нескрываемым восторгом наблюдал за анатомическим театром и препарированием мертвого тела, то вся свита обязана была внимать его примеру, иначе за разбор органов принимались уже сами недовольные.
Считается, что подобное унижение подданных и неприязнь к родовитым боярам были изощренной местью Петра Алексеевича за ужасы Стрелецкого бунта и жестокость, творимую по приказу вельмож. Зная о его импульсивном, взрывном характере, это не вызывает удивления. До наших дней дошли многочисленные описания учрежденного им «Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора», представлявшего собой кощунственную пародию на православную церковь того времени. В первые дни Великого поста по улицам городов двигалась разудалая процессия ряженых шутов – «покаянное шествие», во главе которого на ослах или огромных волах восседал сам царь. Порой в сани запрягали дрессированных медведей, коз или свиней. Впереди – сам самодержец, а следом – ослиные наездники, облаченные в вывернутые наизнанку тулупы и шубы, – члены «Всепьянейшего собора».
Молодой царь обожал устраивать масштабные пародии на свадебные торжества. В январе 1715 года состоялась помпезная свадьба «князя-папы» Никиты Зотова. Молодожены восседали за обильно уставленным яствами столом под роскошными балдахинами: престарелый Зотов – в компании Петра Алексеевича и «свиты кардиналов», а его новобрачная, которой было около шестидесяти лет, – в окружении дам преклонного возраста. Над ними возвышалась серебряная фигура бога Бахуса, восседающего верхом на огромной бочке, до краев наполненной водкой.
После бесчинных танцев самодержец и его нетрезвая свита провожали новобрачных в спальню – огромную деревянную пирамиду, специально установленную посреди Сенатской площади, прямо перед зданием Сената. Внутри горели свечи, стояли бочки с алкогольными напитками, а сквозь широкие щели можно было беспрепятственно наблюдать за происходящим: захмелевшие новоиспеченные супруги предавались непотребным «веселым утехам».
Став императором российским, Петр не забыл прежних забав. Незадолго до своей кончины он устроил еще один показательный фарс – шутовскую свадьбу. Овдовевшая супруга покойного Зотова была выдана замуж за третьего «князя-папу» Ивана Бутурлина. Знатнейшие особы государства оказались в роли дружек жениха: Толстого и Бестужева нарядили в турок и заставили с остервенением бить в медные тарелки, а переодетые калмыками князья Голицыны и Долгорукие вместе с графом Головкиным истошно дудели в рожки и свирели. О знаменитой деревянной пирамиде царь не забыл и спустя много лет.
Анекдоты, рожденные той эпохой, были одновременно комичными и леденящими душу. Однако ослушаться воли царя и отказаться от роли шута в его представлениях никто не смел.
Несмотря на бравурные шествия и шумные, бесконечные пиршества, ледяная тень страха неизменно витала над двором. Испуг, искусно замаскированный под лицемерной улыбкой, стал одним из главных атрибутов петровской эпохи. Никто не мог предугадать, какая новая прихоть взбредет в голову взбалмошному государю, и кто станет очередной жертвой его непредсказуемого гнева или, наоборот, «милости». Даже те, кто числился приближенным к царю, пребывали в постоянном напряжении, не чувствуя себя в безопасности.
Рассказывали, что во время одного из бесчисленных застолий Петр решил во что бы то ни стало проверить, насколько искренни его гости в вознесении хвалебных од его славным деяниям. Он приказал налить всем без исключения по огромному кубку вина и пить за его здоровье, пока он лично не произнесет долгожданное «довольно». Пили с маниакальным упорством, пока многие без чувств не рухнули под столы, истошно икая и задыхаясь. Царь же, довольный увиденной картиной всеобъемлющей преданности, продолжал с дьявольским огоньком в глазах разливать вино, приговаривая: «Вот так и надо любить Отечество!»
В другом случае, во время строительства Санкт-Петербурга, печально известного своими суровыми условиями труда и чудовищной смертностью среди строителей, Петр, лицемерно сокрушаясь, решил напоказ продемонстрировать свою заботу о простых рабочих. Он собственноручно приказал раздать всем по обжигающей чарке водки и выдать по новенькой рубахе. Однако, одновременно с этим, он без зазрения совести увеличил и без того непосильную норму выработки, сделав ее практически невыполнимой. Рабочие, измученные каторжным трудом, голодом и безжалостным климатом, умирали сотнями, а лицемерный царь продолжал твердить на каждом углу о своей отеческой заботе о народе.
Такая циничная манера правления, искусно сочетающая показную заботу и откровенную жестокость, была клеймом эпохи Петра I. Он видел себя не просто государем, а демиургом, творцом новой, великой России, и свято верил, что любые, даже самые бесчеловечные средства хороши для достижения этой заветной цели. Его развлечения, даже самые дикие и жестокие, были для него не просто забавой, а изощренным способом демонстрации своей безграничной власти и тотального подчинения себе окружающих. И, к великому сожалению, в его эпоху кромешного страха и слепого повиновения самодержавной воле Петра, мало кто осмеливался открыто противостоять этой чудовищной, деспотической воле.
Поделись видео:
