Добавь сайт в закладки нажми CTRL+D
О военной преступнице Антонине Макаровой (Гинзбург) написано довольно много. И не удивительно. Искали ее очень долго, суд над ней стал в Советском Союзе последним крупным и очень известным процессом об измене Родине в годы Великой Отечественной войны. Причем единственным прецедентом, когда судили женщину – палача. Поражают и масштабы содеянного Антониной, более известной как Тонька – пулеметчица, преступления. В историю она вошла как женщина, лично убившая самое большое количество людей.
В описаниях ее биографии довольно много белых пятен, противоречивых и не нашедших логического объяснения моментов. Пытаясь разобраться в причинах, толкнувших ее на дорогу предательства и мотивов, которыми она руководствовалась, исследователи выдвигают довольно многочисленные гипотезы и предположения. Однако многое так и остается за кадром, на уровне ремарки «по какой-то причине».
Только после того, как УФСБ и областной суд Брянской области рассекретил ряд материалов следствия, стали известны некоторые подробности. Если честно, во время изучения этих материалов, они ужасают даже на контрасте с рассказами гитлеровских карателей из СС. Так что же говорила сама Антонина?
Одним из непонятных моментов была путаница с фамилией. При зачислении в школу ее записали Макаровой, перепутав фамилию с отчеством. И эта ошибка перекочевала потом и в последующие документы, родители не позаботились ее исправить. Причину такого равнодушия можно найти в рассказе Макаровой о своем детстве:
«Мой отец Панфилов Макар в 1940 году покончил жизнь самоубийством — он был алкоголиком. Моя мать Панфилова Евдокия умерла уже после войны, лет 20 назад. Я в семье старшая, у меня три сестры и три брата».
Логично предположить, что сильно пьющему отцу было абсолютно безразлично, да и в школу он, скорее всего, не ходил, а обремененной кучей маленьких детей матери было не до этого. Во всяком случае, при записи в школу родители не присутствовали.
Довольно яркая история о том, что она пошла на фронт, вдохновленная образом Анки-пулемётчицы из фильма «Чапаев» (в частности, эту версию озвучил Леонид Каневский в своем сериале «Следствие вели») в изложении Макаровой тоже более прозаична. По ее словам, после школы она работала вязальщицей на фабрике. Там у нее испортилось зрение настолько, что она смогла работать только в заводской столовой. Вроде пулеметные курсы ей после этого не светили.
«В августе 1941 года вместе с другими юношами и девушками я была направлена по путевке комсомола на фронт. Мне тогда был 21 год. Я была комсомолкой. Попала в 24-ую Армию, которая стояла в городе Вышний Волочек, в качестве санинструктора. Закончила курсы Красного Креста», рассказывала Антонина.
Впрочем, как она рассказывала, санитаркой она не служила, занялась более привычным делом, стала буфетчицей, а потом контролером на входе в столовую. По ее словам, присягу она не принимала и воинское звание ей не присвоили.
Однако, после разгрома наших войск и попытке части выйти из окружения, санинструкторам она помогала. Довольно подробно описала она и лагерь военнопленных, куда она в итоге попала:
«В этом лагере находились и раненые, а так как у меня была санитарная сумка, я оказывала им медицинскую помощь, перевязывала их, кормила, чем могла»
Довольно буднично описала она, как начала сотрудничать с врагом и перешла на его сторону. Из лагеря военнопленных ей вместе с другим солдатом Федчуком удалось бежать. Добрались они до его родной деревни в Брянской области, где и расстались. Федчук у себя ее не оставил, пустила пожить одна женщина, но ненадолго и без кормежки.
«Надо было как-то жить, что-то есть, — говорила Макарова на суде — Меня познакомили с начальником локотской полиции Романом Иваниным. Я устроилась туда работать. При поступлении мне никто не объяснял моих обязанностей. Мне пообещали бесплатное питание, проживание и заработную плату в размере 30 немецких марок. Меня приняли на работу без документов, потому что я потеряла их при бомбежке».
Довольно расчётливо и прагматично. Стрелять из нагана и пулемета научилась она уже в полиции, полицаи даже брали ее с собой на облавы партизан. Но столкновений с партизанами в этих вылазках не случалось. Молодую и симпатичную Антонину приметил начальник Локотской тюрьмы и в июле сорок второго она переходит на работу к нему.
Как потом он показывал на допросах, он с ней сожительствовал, Антонина об этом разумеется не упоминает. Однако, по ее словам, именно он сделал ее штатным палачом. Сначала отправлять просто смотреть на расстрелы, потом и принимать участие в казнях:
«Как это получилось, что я сама стала расстреливать людей, я не знаю. Я тогда была молодой, начальник тюрьмы говорил, что немцы взяли Москву, что теперь везде будет немецкая власть. И я поддалась этой агитации. Встала на путь предательства».
Хитрый способ, чтобы снять с себя ответственность за свои чудовищные преступления. О своей «карьере» на этом поприще следователям Антонина рассказывала подробно и обстоятельно. Сначала даже пыталась выдать себя за жертву обстоятельств и сурового военного времени:
«Впервые я расстреляла в посёлке Локоть четверых человек в начале лета 1942 года, где-то в июле. Мне приказал расстрелять этих людей начальник тюрьмы. Я согласилась, так как мне некуда было деться, потому что в противном случае меня тоже могли расстрелять…»
Не надо домысливать и то, что она при этом чувствовали и о чем думала. Показания Антонины не оставляют место ни для каких домыслов. Никаких переживаний и никакого сочувствия к жертвам. Если совесть и мучила ее, то совсем недолго:
«…После первого расстрела я чувствовала себя очень плохо, а потом привыкла или не привыкла, а просто смирилась. Заставляли, и я делала».
А дальше, уже без эмоций, просто перечисление проведенных ею казней. Когда, кого, сколько. Так рассказывают о скучной монотонной работе. Никакой попытки понять весь трагизм происходящего, хладнокровие поражает. Работа как работа, одно и то же каждый день, как на конвейере:
«Я помню расстрел заключенных локотской тюрьмы 14 июля 1942 года… Привели заключенных человек 26-27 (точно сосчитать я их не могла, да я и никогда не считала обречённых)…»
«…Я помню случай, когда в октябре 1942 года я расстреляла 3 группы заключенных… »
«…Я помню эпизод расстрела весной 1943 года 30 человек, среди которых были четыре молодые женщины. Женщины были арестованы за связь с партизанами…»
И таких показаний в деле десятки. Весьма примечательно как она описывает свои действия. Так буднично могла бы рассказать домохозяйка о том, как одевает фартук и приступает к готовке еды, или менеджер о подготовке недельных отчётов. Все действия знакомы и выверены, ничего лишнего, никаких переживаний:
«…Садясь за пулемет, я всегда поправляла волосы, так как у меня была короткая стрижка, волосы падали на глаза, и я откидывала их…»
«…Расстреливая из пулемета, я присаживалась на корточки, не прицеливалась…. Как я попадала в цель, не знаю…»
