Добавь сайт в закладки нажми CTRL+D
Лето 1941-го. Красная армия имеет больше танков, чем у любой другой страны. У неё есть блестящая военная теория — одна из самых передовых военных теорий своего времени, которую внимательно изучают за рубежом. И она терпит сокрушительное поражение за считанные недели.
Парадокс? Скорее, трагическая ирония: советские войска были настолько хорошо подготовлены к наступлению, что оказались беззащитны перед обороной.
Масштаб катастрофы стал ясен почти сразу. За первые три недели войны Красная армия потеряла около 11 тысяч танков — больше, чем Германия имела на всём Восточном фронте. К началу июля до 70% танкового парка западных округов было уничтожено, брошено или сломано на маршах.
Когда умные люди спорят
В конце 1920-х в советском Генштабе шла интеллектуальная драка. С одной стороны — Михаил Тухачевский, молодой блестящий военачальник, одержимый идеей «войны моторов».
С другой — Александр Свечин, бывший царский офицер, который уныло твердил про оборону и «затяжную войну». Свечин реально продвигал стратегию изматывания, оборону, манёвренную войну. Его идеи не были официально приняты, но обсуждались.
Тухачевский смотрел на карту СССР и видел проблему: огромная страна с неразвитой промышленностью не выживет в долгой войне. Значит, единственный шанс — быстрая победа. Танки, самолеты, моторизованная пехота — всё это должно прорваться через фронт и раскатать вражеский тыл как асфальтоукладчик. Теория получила название «глубокая операция».
Свечин возражал: Россия всегда выигрывала войны пространством и временем. Пусть немцы или поляки прорываются вперед — мы отступим, измотаем их, а потом ударим по растянутым коммуникациям. Но маршала слушали, а Свечина нет. В СССР готовились не защищаться, а наступать. Оборону рассматривали как вспомогательную и нежелательную фазу.
Свечин предупреждал:
«Стратегия сокрушения опасна для государств с ограниченными ресурсами».
Войну, по его словам, выигрывает не первый удар, а способность его пережить.
Танковый прорыв
Тухачевский грезил техникой.
Он прямо писал, что будущая война будет «войной моторов, масс и темпа», где промедление опаснее любого риска.
Его штаб разрабатывал проекты, от которых современные инженеры хватаются за голову. Танкетки на планерах? Есть. Безоткатные пушки, которые взрываются вместе с расчетом? Пожалуйста. Кавалерийско-механизированные группы, где конь скачет рядом с танком? А почему бы и нет.
Маршал делил танки на «пехотные» (Т-26) и «быстроходные» (БТ).
Первые должны были помогать пехоте прорывать укрепления. Вторые — мчаться в глубокий тыл, круша штабы и склады. На бумаге выглядело красиво. На практике Т-26 имел броню из жести, а БТ страдал на марше от бездорожья.
Когда конструкторы предложили сделать «средний универсальный танк», Тухачевский отмахнулся. Зачем универсальность, если можно иметь специализацию? Этот «ненужный» средний танк позже назовут Т-34, и он станет лучшей машиной войны. Но случится это уже без маршала.
Культ наступления
Полевой устав 1936 года читался как манифест агрессии.
В уставе это формулировалось предельно откровенно:
«Оборона является вынужденным и временным видом боя».
Решающий успех, согласно документу, мог быть достигнут только наступлением.
Оборону всерьез даже рассматривать не стоит. Нам нужна инициатива. Главное — давление вперёд, контрудар, прорыв. Офицеры учили, как наступать и только наступать. Кто заикался про глубокую оборону, получал клеймо пораженца.
СССР готовился воевать «малой кровью на чужой территории». Генштаб рисовал стрелки на картах, показывая, как танковые клинья пойдут на Берлин и Варшаву. Никто не задавался вопросом: а что если ударят по нам?
Впрочем, один человек задавался.
Свечин настаивал на создании эшелонированной обороны в глубине страны.
За это и пострадал. Был арестован 30 декабря 1937-го, его обвинили в участии в «военно-фашистском заговоре», контрреволюционной организации и подготовке терактов — стандартные фабрикации НКВД против военспецов, критиковавших наступательную доктрину Тухачевского.
Теоретики вроде Свечина, Триандафиллова и Иссерсона, выступавшие за стратегическую оборону, «манёвренную стратегию» и эшелонирование войск, обвинялись в «пораженчестве», троцкизме и саботаже индустриализации армии. Сталин, продвигавший «наступление как высший вид обороны» (через Ворошилова), видел в них угрозу.
Впрочем, потом пришел черед и Тухачевского. Сталин недолюбливал слишком уж популярного военачальника. Против Тухачевского интриговал и Ворошилов, которого Тухачевский обвинял в некомпетентности.
Выдвинуться поближе к границе
Летом 1941-го советские механизированные корпуса стояли в Белостокском и Львовском выступах — эти территории вдавались в территорию противника. Логика была железной: когда немцы нападут, мы ударим им во фланг и покатим их танками обратно к Берлину.
По штату один мехкорпус должен был иметь более тысячи танков, но на практике ему хронически не хватало топлива, запчастей и людей. Радиостанциями были оснащены лишь до 15% машин, а горючего зачастую хватало только на один марш.
Немцы нарушили сценарий. Вместо того чтобы лезть на советские кулаки, танковые группы Гудериана и Гота обошли выступы с флангов. Щелк — и полмиллиона красноармейцев оказались в окружении под Минском, даже не успев толком вступить в бой.
Получился «блицкриг наоборот». Красная армия выдвинулась для наступления так удобно, что немцам оставалось только захлопнуть клещи. Собственная наступательная конфигурация стала ловушкой для наших войск.
Контрудар в никуда
Доктрина требовала: при вражеском прорыве немедленно бить контрударом. 22 июня советские мехкорпуса получили приказ атаковать фланги немецких танковых групп. Корпуса двинулись в бой, растянувшись на сотни километров.
Вторая серьезная проблема оказалась со связью, которая имеет колоссальное значение в бою.
Это хорошо знают шахматисты (недаром шахматы считают хорошей моделью стратегии и тактики) — очень важно, не сколько у тебя лишних фигур, а какое взаимодействие между ними. Даже если у тебя фигур заметно меньше, но ты построил из них батарею, а у противника они разрознены — преимущество у тебя.
В отдельных частях приказы передавались мотоциклистами и посыльными, а иногда — по открытому телефонному проводу, который немцы спокойно прослушивали.
Так и здесь оказалось — у большинства танков не было раций. Авиационного прикрытия не было — люфтваффе разбомбило аэродромы в первый день. Горючее кончилось на марше. Сотни танков встали посреди дороги с пустыми баками, экипажи подожгли их и ушли пешком.
Немцы даже не заметили этих контрударов. Их танки уже были в 200 километрах впереди, окружая следующую группировку.
Когда теория заработала
Странно, но та же самая доктрина Тухачевского принесла Красной армии победу. Все зависит от ситуации.
Первый раз теория глубокой операции сработала в 1939-м на Халхин-Голе.
Японская группировка численностью около 75 тысяч человек потеряла до 60% личного состава. После этого поражения Токио фактически отказался от планов войны против СССР на севере.
Георгий Жуков окружил и разгромил японскую армию классическим двойным охватом — танки, авиация, артиллерия действовали синхронно. Японцы получили такую оплеуху, что до конца войны боялись лезть в Сибирь.
Второй раз — Сталинград, операция «Уран». Опять двойной охват, опять окружение, опять уничтожение целой армии противника. Третий — операция «Багратион» летом 1944-го, когда советские войска прорвали фронт на 1000 километров и снесли группу армий «Центр». Это уже был чистый Тухачевский — многоэшелонные удары, подвижные резервы, непрерывное давление.
В ходе операции была уничтожена группа армий «Центр»: около 400 тысяч солдат были убиты, ранены или взяты в плен, а фронт обрушился на глубину до 600 километров — крупнейшее поражение Вермахта за всю войну.
Теория оказалась рабочей. Просто в 1941-м не хватало трёх вещей: опытных командиров, налаженной связи и понимания, что перед таким мощным наступлением, как у немцев надо сперва уметь обороняться.
Две философии войны
Немецкий блицкриг и советская глубокая операция похожи только на первый взгляд. Немцы верили в тактическое превосходство — их унтер-офицеры могли самостоятельно принимать решения и использовать любую брешь в позиции противника. Советская система полагалась на мощь Генштаба, который двигал фронтами как шахматными фигурами.
В 1941-м немецкая тактическая гибкость разнесла советскую оперативную машину. Но СССР сделал выводы и стал перехватывать инициативу.
К 1944-му советская машина стала настолько мощной, что немецкое тактическое мастерство перестало иметь значение.
Что пошло не так
Доктрина Тухачевского требовала вещей, несовместимых с реальностью сталинского СССР. Смелая инициатива младших командиров? В стране, где за самовольное отступление расстреливали. Глубокие самостоятельные рейды? Когда каждый шаг надо согласовывать с Москвой. Гибкая тактика? У людей, получивших звание вчера и не знающих, где у танка рычаг переключения передач.
Так что доктрина Тухачевского, как, пожалуй, и любое категоричное решение, имела свои плюсы и минусы. В начале войны следование этим схемам привело к разгрому. В середине и конце Великой Отечественной эти схемы приносили нам заслуженные победы.
Поделись видео: