Добавь сайт в закладки! Инструкция по ссылке.
Ген, который защищает юношу от рака, через 40 лет начнёт разрушать его же суставы, мозг и сердце. Тот самый фрагмент ДНК, что помогал нашим предкам выживать в саванне, сегодня провоцирует болезнь Альцгеймера.
И это не сбой в программе. Это и есть наша программа.
Генетики называют этот феномен антагонистической плейотропией — способностью одного гена давать организму бонусы в молодости и выставлять счёт в старости.
Эволюция ничего не делает просто так. Она просто не заглядывает дальше момента, когда вы уже передали свои гены потомству. А что будет с вами после — её не волнует.
Слепой часовщик и его недоделки
В 1957 году американский эволюционный биолог Джордж Уильямс выдвинул идею, которая перевернула представление о старении.
Он предположил: если мутация помогает молодому организму выживать и размножаться, естественный отбор «закроет глаза» на то, что эта же мутация разрушит тело через тридцать-сорок лет.
Логика проста и безжалостна. Природе, чисто математически, безразлично, что будет с телом (носителем ДНК) после того, как он оставит потомство. Генетическая информация то передалась. И всё, цель выполнена, этого достаточно.
И поэтому в дикой природе до глубокой старости доживали единицы. Львы/тигры, инфекции, голод — всё это убивало раньше, чем проявлялись генетические «бомбы замедленного действия». Аллели (различные формы одного гена), вызывающие рак или деменцию в 70 лет, были для отбора невидимками — к этому моменту их носители уже передали ДНК дальше по цепочке.
Параллельно, в 1952 году биолог и лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине Питер Медавар описал похожий механизм — мутационное накопление.
Позже биолог Том Кирквуд предложил теорию «одноразовой сомы»: организм вкладывает энергию либо в размножение, либо в ремонт тела, и эволюция всегда голосует за размножение. Три теории, одна суть: старение — это не поломка. Это побочный эффект успеха.
В декабре 2023 года исследование на основе данных UK Biobank (более 276 000 участников), опубликованное в Science Advances, подтвердило теорию Уильямса на геномном уровне. Учёные обнаружили отчётливую отрицательную генетическую корреляцию между репродуктивным успехом и продолжительностью жизни.
Чем сильнее гены человека «заточены» под раннюю фертильность, тем ниже его шансы дожить до глубокой старости.
А в ноябре 2025 года группа из Мичиганского университета под руководством Цзяньчжи Чжана опубликовала в Nature Ecology & Evolution работу с интригующим названием «Новая теория молекулярной эволюции».
Исследователи проанализировали 12 267 мутаций в 24 генах у самых разных организмов — от бактерий до дрозофил — и выяснили, что полезных мутаций в природе гораздо больше, чем считалось. Вот только большинство из них полезны лишь на короткое время. Среда меняется — и вчерашнее преимущество превращается в обузу.
Чжан указал: наши гены могут быть не лучшим решением для сегодняшнего мира, потому что формировались в совершенно других условиях.
Самый банальный пример — ожирение. Особенно у тех, у кого предки жили в суровых северных условиях. Жир, запасенный летом, спасал жизни. Сейчас, в условиях изобилия пищи, лишний вес стал серьезной проблемой. И таких примеров — тысячи.
Поэтому, скажу метафорично: эволюция — не мудрый конструктор, а скорее слепой оптимизатор, который решает задачу «здесь и сейчас». А что будет «потом» — не его проблема.
Страж генома с тёмной стороной
Ген p53 — один из самых изученных фрагментов человеческой ДНК. Его называют «стражем генома», и не зря: он отслеживает повреждения в ДНК и запускает апоптоз — это важный для организма процесс, когда дефектные клетки самоуничтожаются.
В 20 лет это блестящий механизм противораковой защиты. Мутировала клетка? p53 отдаёт приказ: «Ликвидировать».
Проблема в том, что этот же механизм с годами начинает бить по своим.
Клетки, остановленные геном p53, не всегда гибнут. Часть из них переходит в состояние так называемой сенесценции — клеточного старения.
Они перестают делиться, но продолжают жить, превращаясь в маленькие фабрики воспаления. Эти клетки-зомби выделяют коктейль из воспалительных молекул — цитокинов и протеаз. Результат: хроническое воспаление, фиброз тканей (когда соединительная ткань растет с избытком), истощение пула стволовых клеток.
То, что спасало вас от опухоли еще в 30 лет, к 60 наполняет тело миллионами клеток-зомби.
Автомобиль, у которого заклинило газ
Российско-американский ученый Михаил Благосклонный изменил наши представления о старении. Он предложил теорию гиперфункции: старение вызвано не накоплением повреждений, а тем, что программы роста и развития продолжают работать после того, как они стали не нужны.
Центральный элемент этой теории — сигнальный путь mTOR (mechanistic Target of Rapamycin).
mTOR — это ключевой белок внутри клеток, который работает как диспетчер. Он регулирует рост, деление и метаболизм клеток когда клетка получает питание и энергию.
В период развития организма mTOR незаменим: он стимулирует синтез белков, рост клеток, деление, биогенез митохондрий. Без него эмбрион не сформируется, ребёнок не вырастет, рана не заживёт.
Проблема в том, что эволюция не предусмотрела надёжного «выключателя». Когда организм достигает зрелости, mTOR продолжает посылать сигналы к росту клеткам, которые уже не могут делиться.
Благосклонный сравнивал это с автомобилем, у которого заклинила педаль газа: двигатель ревёт, а машина мчится по узким улочкам, круша всё вокруг. Повреждения органов — это не причина старения, а последствие избыточной работы клеточных программ.
Что это означает на практике? Хроническая гиперактивность mTOR в пожилом возрасте ведёт к системной гипертензии (гладкомышечные клетки сосудов «перерабатывают»), гиперплазии тканей (бесконтрольное разрастание, предвестник рака) и метаболическому синдрому (клетки теряют чувствительность к инсулину).
Рапамицин — вещество, подавляющее mTOR, — уже показал впечатляющие результаты в экспериментах. В исследованиях на мышах он продлевал жизнь на 20%.
Фактически учёные пытаются починить то, что эволюция «забыла» предусмотреть: добавить тот самый «выключатель» к программам роста, которые в природе работают до самой смерти.
Рожай рано — умирай быстро (мечта элиты любого государства)
В августе 2025 года учёные из Института Бака опубликовали в PubMed результаты масштабной работы. И выводы ее оказались весьма жестоки.
Генетические варианты, связанные с ранним началом менструаций (до 11 лет) и ранними первыми родами (до 21 года), напрямую коррелировали с ускоренным биологическим старением.
У таких женщин риск диабета 2 типа и сердечной недостаточности удваивался. Ранние роды увеличивали риск тяжёлого ожирения в четыре раза. А вот поздние первые роды (после 30 лет) ассоциировались со снижением риска болезни Альцгеймера и повышенной вероятностью дожить до 90 лет.
Формула проста и немного цинична: эволюция предпочитает «быструю» стратегию. Размножиться пораньше, передать гены — а дальше организм можно «утилизировать» как только он вышел на пенсию и перестал платить налоги.
Когда иммунитет сходит с ума
Наш иммунитет эволюционировал для жизни, полной инфекций и паразитов, — побеждали те, чья защита реагировала быстро и агрессивно. Проблема в том, что эта система была рассчитана на 40–50 лет работы, а сегодня вынуждена пахать вдвое дольше.
Итальянский иммунолог Клаудио Франчески назвал результат «инфламмейджингом» — хроническим тлеющим воспалением, которое сопровождает старение.
Макрофаги, в молодости гибко переключающиеся между режимом атаки и восстановления, с возрастом застревают в боевом положении и начинают стрелять по своим. Их подпитывают клетки-зомби, дисфункциональные митохондрии (их утечки ДНК иммунитет принимает за вирусную атаку) и древние ретровирусы в нашем геноме.
В январе 2025 года исследование, опубликованное в Nature дало прямое доказательство: сигнальная ось Foxo1-Trim63 защищала сердце молодых мышей при сепсисе, но у старых запускала патологическое разрушение сердечной ткани — тот же путь, та же молекула, противоположный результат.
Ремонтная бригада, которая ворует детали
У каждой клетки есть «инструкция», которая определяет, какие гены включить, а какие заглушить. За порядок отвечают белки-сиртуины: они сидят на своих постах и следят, чтобы нейрон оставался нейроном, а клетка печени — клеткой печени.
Но когда в ДНК случается разрыв (а это до 70 000 раз в день), сиртуины бросают пост и мчатся на ремонт. После починки они не всегда возвращаются точно на прежние места.
Метафорично это можно объяснить так:
Представьте, что сотрудники библиотеки бегают тушить пожары и каждый раз ставят пару книг не на ту полку.
За десятилетия таких мелких сбоев клетки теряют идентичность: нейрон «забывает», что он нейрон, эпителий начинает вести себя как соединительная ткань — отсюда фиброз лёгких, почек и сердца.
И получается, что чем активнее организм ремонтировал себя в молодости, тем больше «шума» накапливается к пенсионному возрасту. Ремонтная бригада крадёт детали из собственного же дома — медленно, незаметно, но неуклонно.
Ген Альцгеймера, который делал женщин умнее
Аллель APOE ε4 — сильнейший генетический фактор риска болезни Альцгеймера. Гомозиготные носители (те, кто получил ε4 от обоих родителей) болеют в 15 раз чаще. Четверть населения планеты несёт хотя бы одну копию этого «проклятого» гена.
Зачем же он сохранился в популяции? Потому что в молодости APOE ε4 не проклятье, а подарок.
Исследование 2025 года, опубликованное в PNAS (выборка свыше 320 000 участников), показало: молодые женщины с этим геном превосходили других в когнитивных тестах. Лучшая память, повышенное внимание, быстрая обучаемость — и всё это до 45 лет. У мужчин такого эффекта не нашли, что указывает на гендерную специфику механизма.
Эволюционная логика здесь прозрачна. В период активного воспитания потомства когнитивное превосходство давало женщинам серьёзное адаптивное преимущество. Быстрее распознавать угрозы, эффективнее обучаться, лучше ориентироваться в социальной среде — всё это повышало шансы на выживание потомства.
Но после 60 лет ситуация разворачивается на 180 градусов. Механизмы, поддерживавшие высокую нейрональную активность, начинают ускорять накопление бета-амилоида и нейрофибриллярных клубков — двух главных визитных карточек болезни Альцгеймера.
Как обмануть эволюцию
Кто виноват — мы примерно с вами поняли, теперь о том, что делать.
Раз старение — не случайная поломка, а конструкторский просчёт эволюции, учёные пытаются исправить конкретные «перекосы». Есть группы различных веществ, которые ученые пытаются использовать в борьбе со старением.
Сенолитики уже проходят клинические испытания — они убивают клетки-зомби с воспалительным фенотипом.
Рапамицин и его аналоги подавляют гиперфункцию mTOR, фактически добавляя организму тот «выключатель» программ роста, который эволюция забыла предусмотреть.
NAD+ бустеры поддерживают сиртуины, которые отвечают за ремонт и работают всё хуже из-за падения уровня NAD+.
Ни один из этих подходов пока не отменяет старение, но вместе они намечают путь к тому, чтобы сохранить бонусы молодого организма, не расплачиваясь за них после пятидесяти.
Эволюция создала нас для того, чтобы мы успели передать эстафету жизни дальше. А что потом — не её забота.
Наука же пытается дать нам то, чего эволюция не предусмотрела: возможность жить долго и при этом не разваливаться. Исправлять ошибки слепого часовщика — задача амбициозная. Но, кажется, впервые в истории у нас появились инструменты, чтобы за неё взяться.
Поделись видео: